Мое завещание. Друзьям

Хочу я завтра умереть

И в мир волшебный наслажденья,

На тихой берег вод забвенья,

Веселой тенью отлететь...

Прости навек, очарованье,

Отрада жизни и любви!

Приближьтесь, о друзья мои,

Благоговенье и вниманье! -

Певец решился умереть. -

Итак, с вечернею луною,

В саду не льзя ли дерн одеть

Узорной белой пеленою?

На темный берег сонных вод,

Где мы вели беседы наши,

Не льзя ль, устроя длинный ход,

Нести наполненные чаши?

Зовите на последний пир

Спесивой Семелеи сына,

Эрота, друга наших лир,

Богов и смертных властелина,

Пускай веселье прибежит,

Махая резвою гремушкой,

И нас от сердца рассмешит

За полной пенистою кружкой.

Пускай игривою толпой

Слетят родные наши музы;

Им первый кубок круговой,

Друзья! священны нам их узы;

До ранней утренней звезды,

До тихого лучей рассвета

Не выйдут из руки поэта

Фиалы братской череды;

В последний раз мою цевницу,

Мечтаний сладостных певицу,

Прижму к восторженной груди.

В последний раз, томимый нежно,

Не вспомню вечность и друзей;

В последний раз на груди снежной

Упьюсь отрадой юных дней!

 

Когда ж восток озолотится

Во тьме денницей молодой,

И белый топол озарится,

Покрытый утренней росой,

Подайте грозд Анакреона;

Он был учителем моим:

И я сойду путем одним

На грустный берег Ахерона...

Простите, милые друзья,

Подайте руку; до свиданья!

И дайте, дайте обещанье,

Когда навек укроюсь я,

Мое исполнить завещанье.

Приди, певец мой дорогой,

Воспевший Вакха и Темиру.

Тебе дарю я лень и лиру;

Да будут Музы над тобой...

Ты не забудешь дружбы нашей,

О Пущин, ветреный мудрец!

Прими с моей глубокой чашей

Увядший миртовый венец!

Друзья! вам сердце оставляю

И память прошлых красных дней,

Окованных счастливой ленью

На ложе маков и лилей;

Мои стихи дарю забвенью,

Последний вздох, о други, ей!..

 

На тихой праздник погребенья

Я вас обязан пригласить;

Веселость, друг уединенья,

Билеты будет разносить...

Стекитесь резвою толпою,

Главы в венках, рука с рукою,

И пусть на гробе, где певец

Исчезнет в рощах Геликона,

Напишет беглый ваш резец:

"Здесь дремлет Юноша-Мудрец,

Питомец Нег и Аполлона".

 

 

 

Блаженство

В роще сумрачной, тенистой,

Где, журча в траве душистой,

Светлый бродит ручеек,

Ночью на простой свирели

Пел влюбленный пастушок;

Томный гул унылы трели

Повторял в глуши долин....

 

Вдруг из глубины пещеры

Чтитель Вакха и Венеры,

Резвых Фавнов господин,

Выбежал Эрмиев сын.

Розами рога обвиты,

Плющ на черных волосах,

Козий мех, вином налитый,

У Сатира на плечах.

Бог лесов, в дугу склонившись

Над искривленной клюкой,

За кустами притаившись,

Слушал песенки ночной,

В лад качая головой. -

 

"Дни, протекшие в весельи!

(Пел в тоске пастух младой)

Отчего, явясь мечтой,

Вы, как тень, от глаз исчезли

И покрылись вечной тьмой?

 

Ах! когда во мраке нощи,

При таинственной луне,

В темну сень прохладной рощи,

Сладко спящей в тишине,

Медленно, рука с рукою,

С нежной Хлоей приходил,

Кто сравниться мог со мною?

Хлое был тогда я мил!

 

А теперь мне жизнь - могила,

Белый свет душе постыл.

Грустен лес, поток уныл..."

Хлоя - другу изменила!...

Я для милой.... уж не мил!..."

 

Звук исчез свирели тихой;

Смолк певец - и тишина

Воцарилась в роще дикой;

Слышно, плещет лишь волна,

И колышет повиликой

Тихо-веющий зефир...

Древ оставя сень густую

Вдруг является Сатир.

Чашу дружбы круговую

Пенистым сребря вином,

Рек с осклабленным лицом:

"Ты уныл, ты сердцем мрачен;

Посмотри ж, как сок прозрачен

Блещет, осветясь луной!

Выпей чашу - и душой

Будешь так же чист и ясен.

Верь мне: - стон в бедах напрасен.

Лучше, лучше веселись,

В горе с Бахусом дружись!"

И пастух, взяв чашу в руки,

Скоро выпил всё до дна.

О могущество вина!

Вдруг сокрылись скорби, муки,

Мрак душевный вмиг исчез!

Лишь фиял к устам поднес,

Всё мгновенно пременилось,

Вся природа оживилась,

Счастлив юноша в мечтах!

Выпив чашу золотую,

Наливает он другую;

Пьет уж третью.... но в глазах

Вид окрестный потемнился -

И несчастный.... утомился.

Томну голову склоня,

"Научи, Сатир, меня, -

Говорит пастух со вздохом, -

Как могу бороться с роком?

Как могу счастливым быть?

Я не в силах вечно пить".

- "Слушай, юноша любезный,

Вот тебе совет полезный:

Миг блаженства век лови;

Помни дружбы наставленья:

Без вина здесь нет веселья,

Нет и счастья без любви;

Так поди ж теперь с похмелья

С Купидоном помирись;

Позабудь его обиды

И в объятиях Дориды

Снова счастьем насладись!"

 

 

 

Թևավոր խոսք

 

Թևավոր խոսքերն իմաստալից, սրամիտ մտքեր են, դիպուկ

բառեր ու պատկերավոր արտահայտություններ, որոնք

գործածվում են թե՜ բանավոր, թե՜ գրավոր խոսքում:

 

 

Թևավոր խոսքերի մեծ մասն ունի անհատական ծագում` պատմիչների, գրողների, պետական ու քաղաքական գործիչների, գիտնականների սրամիտ, իմաստուն խոսքեր են. օրինակ՝ «Եկա՜, տեսա՜, հաղթեցի՜», «Եվ դո՞ւ, Բրուտո՜ս» (Հուլիոս Կեսար), «Մեծից մինչև ծիծաղելին մի քայլ է» (Նապոլեոն Բոնապարտ), «Բոլոր ճանապարհները տանում են Հռոմ» (Ժան դը Լաֆոնթեն), «Օ՛ ժամանակներ, օ՛ բարքեր» (Կիկերոն) և այլն: Կան թևավոր խոսքեր, որոնց ծագման տեղն ու ժամանակն անհայտ են. գործածության մեջ են մտել զանազան զրույցներից, ավանդապատումներից, առասպելներից, բանահյուսությունից և սերտորեն առնչվում են ասացվածքներին. օրինակ՝ «Ով ալարի, ոչ դալարի»:

Թևավոր խոսքի իմաստ են ձեռք բերել գրական և դիցաբանական հերոսների անունները, բառերը, որոնք դիտվում են իբրև երևույթի հոմանիշ. օրինակ՝ Քաջ Նազար՝ վախկոտ մարդ, Ձենով Օհան՝ բարձրախոս մարդ, աքիլլեսյան գարշապար՝ մարդու խոցելի տեղը, դամոկլյան սուր՝ վերահաս վտանգ, երկու տիրոջ ծառա՝ երկերեսանի մարդ, գորդյան հանգույց՝ անլուծելի, խճճված հարց, սիզիփոսյան աշխատանք՝ զուր, անօգուտ գործ և այլն: Թևավոր խոսքի անսպառ աղբյուր է Աստվածաշունչը՝ «Ակն ընդ ական, ատամն ընդ ատաման», «Սիրի՜ր մերձավորիդ, ինչպես քո անձը», «Ինչո՞ւ եղբորդ աչքի միջի շյուղը տեսնում ես, քո աչքի միջի գերանը չես տեսնում», «Անառակ որդու վերադարձը» և այլն:

Թևավոր խոսքը հաճախ անջատվում է գրական երկից և ընկալվում որպես առանձին միավոր. օրինակ՝ «Չգիտակցված մահը մահ է, գիտակցված մահը՝ անմահություն»,  «Լավ է կույր լինել աչքով, քան կույր՝ մտքով» (Եղիշե, «Վարդանի և Հայոց պատերազմի մասին»):

Ուշ միջնադարում ու նոր ժամանակներում հայ և օտար գրողների ու բանաստեղծների ստեղծագործությունների վերնագրերը և որոշ արտահայտություններ այնքան են սիրվել ժողովրդի կողմից, որ թևավոր խոսքի արժեք են ձեռք բերել. Հովհաննես Թումանյանի «Անբան Հուռին», «Ձախորդ Փանոսը» հեքիաթների վերնագրերը դարձել են ծույլ աղջկա և անհաջողակ մարդու բնորոշումներ, «Կիկոսի մահը» մանկական բանաստեղծության վերնագիրն օգտագործվում է անմիտ, անտեղի սուգ, «Մի կաթիլ մեղրինը»՝ ոչնչից մեծ իրարանցում, իսկ Պուշկինի «Ոսկե ձկնիկ» հեքիաթի «կոտրած տաշտակ» արտահայտությունը՝ ձեռնունայն մնալու իմաստներով և այլն:

Թևավոր խոսքը բանավոր ու գրավոր ասելիքը դարձնում է պատկերավոր և արտահայտիչ: Թևավոր խոսքերի ուսումնասիրությամբ զբաղվում է դարձվածաբանությունը:

«Կայսրինը՝ կայսրին, Աստծունը՝ Աստծուն»:

Հիսուս Քրիստոս

«Մեզանից հետո` թեկուզ ջրհեղեղ»:

Լյուդովիկոս XV

«Հաղթողներին չեն դատում»:

Եկատերինա II

«Երկրի վրա ճշմարտություն չկա, բայց և վերևում այն չկա»:

Ալեքսանդր Պուշկին

«Սերը տրվում է որպես նվեր, այն գնել հնարավոր չէ»:

Հենրի Լոնգֆելլո

«Բոլոր գիտությունների բանալին հարցական նշանն է»:

Օնորե դը Բալզակ

«Նպատակն արդարացնում է միջոցները»:

Նիկոլո Մաքիավելի

«Ընդունակությունը քայլք է, տաղանդը՝ վազք, հանճարը՝ թռիչք»:

Ավետիք Իսահակյան

«Ապրելու կեսն էլ պատվով մեռնելն է»:

Պարույր Սևակ

«Ճշմարտությունը բարձր եմ գնահատում կյանքից, որովհետև կյանքն անցավոր է, իսկ ճշմարտությունը՝ հավիտենական»:

Լեռ Կամսար

 

 

Мечтатель

По небу крадется луна,

На холме тьма седеет,

На воды пала тишина.

С долины ветер веет,

Молчит певица вешних дней

В пустыне темной рощи,

Стада почили средь полей,

И тих полет полнощи;

 

И мирный неги уголок

Ночь сумраком одела,

В камине гаснет огонек,

И свечка нагорела;

Стоит богов домашних лик

В кивоте небогатом,

И бледный теплится ночник

Пред глиняным Пенатом.

 

Главою на руку склонен,

В забвении глубоком,

Я в сладки думы погружен

На ложе одиноком:

С волшебной ночи темнотой,

При месячном сияньи,

Слетают резвою толпой

Крылатые мечтаньи,

 

И тихой, тихой льется глас;

Дрожат златые струны.

В глухой, безмолвный мрака час

Поет мечтатель юный:

Исполнен тайною тоской,

Молчаньем вдохновенный,

Летает резвою рукой

На лире оживленной.

 

Блажен, кто в низкой свой шалаш

В мольбах не просит Счастья!

Ему Зевес надежный страж

От грозного ненастья;

На маках лени, в тихой час,

Он сладко засыпает,

И бранных труб ужасный глас

Его не пробуждает.

 

Пускай, ударя в звучный щит

И с видом дерзновенным,

Мне Слава издали грозит

Перстом окровавленным,

И бранны вьются знамена,

И пышет бой кровавый -

Прелестна сердцу тишина;

Нейду, нейду за Славой.

 

Нашел в глуши я мирный кров

И дни веду смиренно;

Дана мне лира от богов,

Поэту дар бесценный;

И Муза верная со мной:

Хвала тебе, богиня!

Тобою красен домик мой

И дикая пустыня.

 

На слабом утре дней златых

Певца ты осенила,

Венком из миртов молодых

Чело его покрыла,

И, горним светом озарясь,

Влетала в скромну келью

И чуть дышала, преклонясь

Над детской колыбелью.

 

О, будь мне спутницей младой

До самых врат могилы!

Летай с мечтаньем надо мной,

Расправя легки крылы;

Гоните мрачную печаль,

Пленяйте ум... обманом,

И милой жизни светлу даль

Кажите за туманом!

 

И тих мой будет поздний час:

И смерти добрый гений

Шепнет, у двери постучась:

"Пора в жилище теней!.."

Так в зимний вечер сладкой сон

Приходит в мирны сени,

Венчанный маком, и склонен

На посох томной лени...

 

 

 

К другу стихотворцу

Арист! и ты в толпе служителей Парнаса!

Ты хочешь оседлать упрямого Пегаса;

За лаврами спешишь опасною стезей,

И с строгой критикой вступаешь смело в бой!

 

Арист, поверь ты мне, оставь перо, чернилы,

Забудь ручьи, леса, унылые могилы,

В холодных песенках любовью не пылай;

Чтоб не слететь с горы, скорее вниз ступай!

Довольно без тебя поэтов есть и будет;

Их напечатают - и целый свет забудет.

Быть может, и теперь, от шума удалясь

И с глупой музою навек соединясь,

Под сенью мирною Минервиной эгиды

Сокрыт другой отец второй "Тилемахиды".

Страшися участи бессмысленных певцов,

Нас убивающих громадою стихов!

Потомков поздных дань поэтам справедлива;

На Пинде лавры есть, но есть там и крапива.

Страшись бесславия!- Что, если Аполлон,

Услышав, что и ты полез на Геликон,

С презреньем покачав кудрявой головою,

Твой гений наградит - спасительной лозою?

 

Но что? ты хмуришься и отвечать готов;

"Пожалуй,- скажешь мне,- не трать излишних слов;

Когда на что решусь, уж я не отступаю,

И знай, мой жребий пал, я лиру избираю.

Пусть судит обо мне как хочет целый свет,

Сердись, кричи, бранись,- а я таки поэт".

 

Арист, не тот поэт, кто рифмы плесть умеет

И, перьями скрыпя, бумаги не жалеет.

Хорошие стихи не так легко писать,

Как Витгенштеину французов побеждать.

Меж тем как Дмитриев, Державин, Ломоносов.

Певцы бессмертные, и честь, и слава россов,

Питают здравый ум и вместе учат нас,

Сколь много гибнет книг, на свет едва родясь!

Творенья громкие Рифматова, Графова

С тяжелым Бибрусом гниют у Глазунова;

Никто не вспомнит их, не станет вздор читать,

И Фебова на них проклятия печать.

 

Положим, что, на Пинд взобравшися счастливо,

Поэтом можешь ты назваться справедливо:

Все с удовольствием тогда тебя прочтут.

Но мнишь ли, что к тебе рекой уже текут

За то, что ты поэт, несметные богатства,

Что ты уже берешь на откуп государства,

В железных сундуках червонцы хоронишь

И, лежа на боку, покойно ешь и спишь?

Не так, любезный друг, писатели богаты;

Судьбой им не даны ни мраморны палаты,

Ни чистым золотом набиты сундуки:

Лачужка под землей, высоки чердаки -

Вот пышны их дворцы, великолепны залы.

Поэтов - хвалят все, питают - лишь журналы;

Катится мимо их Фортуны колесо;

Родился наг и наг ступает в гроб Руссо;

Камоэнс с нищими постелю разделяет;

Костров на чердаке безвестно умирает,

Руками чуждыми могиле предан он:

Их жизнь - ряд горестей, гремяща слава - сон.

 

Ты, кажется, теперь задумался немного.

"Да что же,- говоришь,- судя о всех так строго,

Перебирая всё, как новый Ювенал,

Ты о поэзии со мною толковал;

А сам, поссорившись с парнасскими сестрами,

Мне проповедовать пришел сюда стихами?

Что сделалось с тобой? В уме ли ты иль нет?"

Арист, без дальних слов, вот мой тебе ответ:

 

В деревне, помнится, с мирянами простыми,

Священник пожилой и с кудрями седыми,

В миру с соседями, в чести, довольстве жил

И первым мудрецом у всех издавна слыл.

Однажды, осушив бутылки и стаканы,

Со свадьбы, под вечер, он шел немного пьяный;

Попалися ему навстречу мужики.

"Послушай, батюшка,- сказали простяки,-

Настави грешных нас - ты пить ведь запрещаешь

Быть трезвым всякому всегда повелеваешь,

И верим мы тебе: да что ж сегодня сам..."

- "Послушайте,- сказал священник мужикам,-

Как в церкви вас учу, так вы и поступайте,

Живите хорошо, а мне - не подражайте".

 

И мне то самое пришлося отвечать;

Я не хочу себя нимало оправдать:

Счастлив, кто, ко стихам не чувствуя охоты,

Проводит тихой век без горя, без заботы,

Своими одами журналы не тягчит,

И над экспромптами недели не сидит!

Не любит он гулять по высотам Парнаса,

Не ищет чистых муз, ни пылкого Пегаса,

Его с пером в руке Рамаков не страшит;

Спокоен, весел он. Арист, он - не пиит.

 

Но полно рассуждать - боюсь тебе наскучить

И сатирическим пером тебя замучить.

Теперь, любезный друг, я дал тебе совет.

Оставишь ли свирель, умолкнешь или нет?..

Подумай обо всем и выбери любое:

Быть славным - хорошо, спокойным - лучше вдвое.

 

 

Слеза

Вчера за чашей пуншевою

С гусаром я сидел,

И молча с мрачною душою

На дальний путь глядел.

 

"Скажи, что смотришь на дорогу? -

Мой храбрый вопросил. -

Еще по ней ты, слава богу,

Друзей не проводил".

 

К груди поникнув головою,

Я скоро прошептал:

"Гусар! уж нет ее со мною!..."

Вздохнул - и замолчал.

 

Слеза повисла на реснице

И канула в бокал. -

"Дитя! ты плачешь о девице.

Стыдись!" - он закричал.

 

"Оставь, гусар... ох! сердцу больно.

Ты, знать, не горевал.

Увы! одной слезы довольно,

Чтоб отравить бокал!...."

 

 

 

Красавице, которая нюхала табак

Возможно ль? вместо роз, Амуром насажденных,

[Тюльпанов гордо наклоненных,]

Душистых ландышей, ясминов и лилей,

[Которых ты всегда] любила

[И прежде всякой день] носила

На мраморной груди твоей -

Возможно ль, милая Климена,

Какая странная во вкусе перемена!.....

Ты любишь обонять не утренний цветок,

А вредную траву зелену,

Искусством превращенну

В пушистый порошок! -

Пускай уже седой профессор Геттингена,

На старой кафедре согнувшися дугой,

Вперив в латинщину глубокой разум свой,

Раскашлявшись, табак толченый

Пихает в длинный нос иссохшею рукой;

Пускай младой драгун усатый

[Поутру, сидя у] окна,

С остатком утреннего сна,

Из трубки пенковой дым гонит сероватый;

Пускай красавица шестидесяти лет,

У Граций в отпуску, и у любви в отставке,

Которой держится вся прелесть на подставке,

Которой без морщин на теле места нет,

Злословит, молится, зевает

И с верным табаком печали забывает, -

А ты, прелестная!.. но если уж табак

Так нравится тебе - о пыл воображенья! -

Ах! если, превращенный в прах,

И в табакерке, в заточеньи,

Я в персты нежные твои попасться мог,

Тогда б в сердечном восхищеньи

Рассыпался на грудь под шелковый платок

И даже... может быть... Но что! мечта пустая.

Не будет этого никак.

Судьба завистливая, злая!

Ах, отчего я не табак!...

 

 

 

«Я памятник себе воздвиг нерукотворный...»

   Exegi monumentum.

 

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастёт народная тропа,

Вознёсся выше он главою непокорной

Александрийского столпа.

 

Нет, весь я не умру - душа в заветной лире

Мой прах переживёт и тлeнья убежит -

И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит.

 

Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой,

И назовёт меня всяк сущий в ней язык,

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикий

Тунгус, и друг степей калмык.

 

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

 

Веленью бoжию, о муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца;

Хвалу и клевету приeмли равнодушно

И не оспаривай глупца.

 

 

ԱԼԵՔՍԱՆԴՐ ՊՈՒՇԿԻՆ

Message:#2  by Harutin » 08 Apr 2011, 21:53

 

ՕՎԻԴԻՈՒՍԻՆ

 

Օվիդի՛ուս, ես ապրում եմ մերձ խաղաղ ափերին,

Ուր հայրենյաց դիոց հալածյալներին բերիր

Ինչ-որ ժամանակ և մոխի՛րը թողեցիր քո։

Ա՛յս տեղանքն է փառերգել ողբդ տխրաքող,–

Եվ դեռ չի մարել ձայնդ քնքշատարած,–

Դեռ քո մրմունջներով ծփում է այս տարածքը։

Դու ժի՛ր շարժեցիր երևակայությունս անշեջ

Մռայլ անապատով, պոետին՝ բանտի մեջ,

Միգամած կամարով երկնի, ձյուներով առտնին

Եվ արոտներով՝ զարթնած՝ կարճատև ջերմ քնից։

Ինչպե՛ս էի երբեմնակի լարերիդ վհատ նվագի անուրջում

Ի սրտե, Օվի´դիուս, քո հետքով թռչում։

Ես քո նավը տեսա որպես խաղալիք ծովում մրրկահոս

Եվ խարիսխը՝ նետված՝ ափերում բարբարոս,

Ուր սիրերգակին սպասում է մի դժնի ընծա,

Ուր բլուրներն՝ անգինեվետ, արտերն են՝ խանձված,

Ձյունածինները սարսափեցնելո՛ւ են ելել պատերազմի.

Այնտեղ ցուրտ Սկյութիայի որդիք ջլակազմիկ

Իստրայի թիկունքից որս են հետապնդում

Եվ շեներն են իրենց ասպատակմամբ քանդում։

Չկա նրանց արգելք,– ալիքների միջո՛վ նրանք նավարկում

Եվ զրնգուն սառցի երեսով են վարգում։

Դու ի՛նքդ էլ (Նազո´ն, քո այլասեր բախտով չարախնդա)

Դեռ պատանյակ՝ քամահրելով հուզումները թնդուն

Եվ վարժ պճնելով գիսակներդ վարդերով բոց՝

Մերկության ժամերին քո ինքնամոռաց

Ստիպվա´ծ ես կրել և´ ծանր երեսակալ,

Ե՛վ սուր պահել կողքին՝ քնարիդ պապանձյալ։

Ո՛չ դուստր, ո՛չ կին, ո՛չ հավատարիմ ընկերներդ բազում,

Ո՛չ մուսաները՝ անցած օրերի ընկերուհիներդ նազուկ,

Չե՛ն ցրի թախիծը աքսորյալ երգչիդ։

Գեղուհիք իզուր պսակեցին տողերը քո հնչուն,

Պարմանիք զուր են արտասանում անգիր.

Ո՛չ փառք, ո՛չ տարիք, ո՛չ բողոք, ո՛չ ցավը թախծակիր,

Ո՛չ էլ վարանոտ երգերդ Օկտա՛վիային կհուզեն.

Զառամյալ օրերդ անհուշ կսուզվեն։

Ոսկեհուռ Իտալիո քաղաքացի՛ դու պերճ,

Անհայտ ես ու միայնակ բարբարոսների հայրենիքի մեջ,

Հայրենի ձայները քո ուշքը չեն սրում,

Ծանրացած վշտիդ մեջ՝ եղբայրներիդ ես գրում,

«Օ´, վերադարձրեք ինձ սրբազան քաղաքը հայրենի

Եվ շուքերը խաղաղ տոհմիկ այգիների,

Օ, բարեկամք, Օգոստոսի՜ն տարեք աղաչանքս,

Պատմող աջը նրա ե՛տ պահեք պաղատանքով,

Բայց ցասկոտ աստված թե անգութ գտնվեց՝

Հավերժ քեզ չե՛մ տեսնի, Հռո´մդ իմ մեծ,–

Վերջին աղերսանքով ահը մեղմած ճակատագրի,

Գոնե չքնաղ Իտալիո մոտ դագաղն իմ բերեք»։

Ո՞ւմ պաղած սիրտը քամահրելով կատի

Քո մրմունջները և արցունքնե՛րը կնախատի։

Ո՞վ գոռոզաբար կկարդա՝ առանց գութ հայցելու,

Էլեգիաներն այս՝ արարումներիդ վերջին կայծերը,

Ուր սերունդներին հառաչներդ հղած՝ զուր են եղել։

 

Դաժան սլավոնս՝ արցունք չե՛մ հեղել,

Բայց հասկանում եմ, ինքնակամ աքսորական,

Ե՛վ լույսով, և´ ինձնով, և՛ կյանքից բողոքական

Տրտմացած իմ հոգով, ես այցելել եմ հիմա

Երկիրն, ուր դարը վշտալի քաշել ես ցմահ։

Աստ, քեզնով թրթռացնելով անուրջներս գոց,

Օվի´դիուս, քեզնից կրկնում էի քանի երգ երգոց

Եվ նրանց թախծոտ պատկերնե՛րը ճշտել ջանում,-

Բայց շրջանկարը խաբված անուրջներիս էր դավաճանում։

Քո աքսորումը աչքերն էին թաքուն առնում գերի,

Որոնք ընտել էին ձյուներին մռայլ կեսգիշերի։

Այստեղ լազուրը երկնային՝ լույսերում է ընդերկար,

Այստեղ կարճ են ձմռան դժնի հողմերը տիրական։

Սկյութական ափերում եկվորները նոր են,

Հարավի զավակ խաղողն է իր ծիրանեգույն շորում։

Իսկ Ռուսիո կանաչ եզերքում թխպոտ դեկտեմբերը

Շերտ-շերտ սփռել է փափուկ իր ձյուները։

Ձմռան շունչն էր այնտեղ, իսկ գարնային ջերմությամբ

Աստ արևն էր պայծառ սահում վերում անամպ։

Կանաչ պուտպուտել էր մարգագետինը թոշնած.

Վաղ գութանն էր շարժվում՝ արձակ դաշտերն ըմբոշխնած,

Հենց որ փչում էր հովը, ցրտով պատում իրիկվան,

Սառույցն էր թույլ-թափանցիկ լճերեսին գունատվում,

Անշարժ շիթերը առած բյուրեղներում ցանուցիր։

Ես քո վեհերոտ փորձերն հիշեցի,

Ցայժմ՝ ակնառու թևավոր ներշնչմամբ,

Երբ, առաջին անգամ, երկմտած, չափում էիր հնչմամբ՝

Քո քայլերն՝ ալյաց հետ, որ ձմեռն էր գոցել,

Եվ նոր սառցի վրա, թվաց, հենց իմ դիմաց

Սահեց ստվերը քո, և հնչյուններն աղեկտուր

Հեռաներից հասան, հանց տնքոց բաժանումի՝ կտոր-կտոր:

 

Սփոփվիր,– չի՛ խամրել պսակն Օվիդիուսի

Ավաղ, երգիչս՝ խառնամբոխի մեջ մոլոր, մեկուսի,

Անհայտ կմնամ նոր սերունդների համար.

Եվ, իբրև զոհ մթին, կմեռնի՛ հանճարն իմ տկար

Տխրաթախիծ կյանքով, րոպեի մեջ ասեկոսեի,

Ու թե հետնորդս ուշահաս, իմ մասին

Գիտնալով, որոնի երկրում այս հեռա-հեռավոր,

Փառաշուք աճյունիդ քով հե՛տքն իմ մենավոր-

Մոռացման ափերում լքած օթևանն իր ցուրտ՝

Կթռչի դեպի նա գրկաբաց ստվերն իմ երախտապարտ,

Եվ հուշերին նրա քնքշորեն կնայեմ։

Եվ զրույցն այս նվիրական՝ հավիտյանս թող հմայե։

Ինչպես որ դու ես՝ թշնամացող բախտին՝ հնազանդ, հլու,

Ո՛չ փառքով՝ հանց բախտակի՛ց եմ քեզ հավասարվելու։

Աստ քնարով հյուսիսի թնդացնելով անապատ-գուբը

Հածում էի օրերին այն, ասես ափերին Դանուբի

Հույնը մեծահոգի՝ ազատության կոչող,

Եվ աշխարհում ինձ ականջ չարեց ո՛չ մի ընկեր, ո՛չ ոք.-

Բայց բլուրներն օտար, դաշտ ու պուրակ քնաչ

Եվ խաղաղ մուսաներն ինձ եղան բարեհաճ։