ФЛЮГЕР

 

Ветер, летящий с юга,

ветер, знойный и смуглый,

моего ты касаешься тела

и приносить мне,

крылья раскинув,

зерна взглядов, налитых соком

зреющих апельсинов.

 

Обагряется месяц,

и плачут

тополя, склонясь пред тобою,

только ждать тебя надо подолгу!

Я свернул уже ночь моей песни

и поставил ее на полку.

 

Обрати на меня вниманье,

если нет и в помине ветра,-

сердце, закружись,

сердце, закружись!

 

Летящая с севера стужа,

медведица белая ветра!

Моего ты касаешься тела,

и в плаще

капитанов бесплотных

ты хохочешь

над Алигьери

и дрожишь

от восходов холодных.

 

Ветер, шлифующий звезды,

ты приходишь с таким опозданьем!

Потерял я ключи от шкафа,

и зарос он

мхом первозданным.

 

Обрати на меня вниманье,

если нет и в помине ветра,-

сердце, закружись,

сердце, закружись!

 

Бризы, гномы и ветры,

летящие ниоткуда.

Мотыльки распустившейся розы

с пирамидальными лепестками,

затененные чащей лесною,

флейты,

поющие в бурю,

расстаньтесь со мною!

Тяжкие цепи сдавили

память мою до боли,

и птица, что щебетом звонким

умеет расписывать вечер,

томится теперь в неволе.

 

Минувшее невозвратимо,

как будто кануло в омут,

и в сонме ветров просветленных

жалобы не помогут.

Не правда ли, тополь, искусник бриза?

Жалобы не помогут.

 

Обрати на меня вниманье,

если нет и в помине ветра, -

сердце, закружись,

сердце, закружись!

 

 

ПОТЕМКИ МОЕЙ ДУШИ

 

Потемки моей души

отступают перед зарею азбук,

перед туманом книг

и сказанных слов.

 

Потемки моей души!

 

Я пришел к черте, за которой

прекращается ностальгия,

за которой слезы становятся

белоснежными, как алебастр.

 

(Потемки моей души!)

 

Завершается

пряжа скорби,

но остаются разум и сущность

отходящего полудня губ моих,

отходящего полудня

взоров.

 

Непонятная путаница

закоптившихся звезд

расставляет сети моим

почти увядшим иллюзиям.

 

Потемки моей души!

 

Галлюцинации

искажают зрение мне,

и даже слово "любовь"

потеряло смысл.

 

Соловей мой,

соловей!

Ты еще поешь?

 

 

ЭЛЕГИЯ

 

Окутана дымкой тревожных желаний,

идешь, омываясь вечерней прохладой.

Как вянущий нард эти сумерки плоти,

увенчанной таинством женского взгляда.

 

Несешь на губах чистоты неиспитой

печаль; в золотой дионисовой чаше

бесплодного лона несешь паучка,

который заткал твой огонь неугасший

в цветущие ткани; ничей еще рот

на них раскаленные розы не выжег.

 

Несешь осторожно в точеных ладонях

моточек несбывшихся снов и в притихших

глазах горький голод по детскому зову.

И там, во владеньях мечты запредельной,

виденья уюта и скрип колыбели,

вплетенный в напев голубой колыбельной.

 

Лишь тронь твое тело любовь, как Церера,

ты в мир снизошла б со снопами пшеницы;

из этой груди, как у девы Марии,

могли бы два млечных истока пробиться.

 

Нетронутый лотос, ничьи поцелуи

во мгле этих пламенных бедер не канут,

и темные волосы перебирать,

как струны, ничьи уже пальцы не станут.

 

О таинство женственности, словно поле,

ты ветер поишь ароматом нектара,

Венера, покрытая шалью манильской,

вкусившая терпкость вина и гитары.

 

О смуглый мой лебедь, в чьем озере дремлют

кувшинки саэт, и закаты, и звезды,

и рыжая пена гвоздик под крылами

поит ароматом осенние гнезда.

 

Никто не вдохнет в тебя жизнь, андалузка,

тебя от креста не захочет избавить.

Твои поцелуи - в ночи безрассветной

среди виноградников спящая заводь.

 

Но тени растут у тебя под глазами,

и в смоли волос пробивается пепел,

и грудь расплывается, благоухая,

и никнет спины твоей великолепье.

 

Горишь ты бесплодным огнем материнства,

скорбящая дева, печали пучина,

высокие звезды ночные, как гвозди,

все вогнаны в сердце твое до единой.

 

Ты - плоть Андалузии, зеркало края,

где женщины страстные муки проносят,

легко веерами играя.

И прячут под пестрой расцветкой нарядов,

под сжатой у самого горла мантильей

следы полосующих взглядов.

 

Проходишь туманами Осени, дева,

как Клара, Инее или нежная Бланка;

тебе же, увитой лозой виноградной,

под звуки тимпана плясать бы вакханкой.

 

Глаза твои, словно угрюмая повесть

о прожитой жизни, нескладной и блеклой.

Одна среди бедной своей обстановки

глядишь на прохожих сквозь мутные стекла.

Ты слышишь, как дождь ударяет о плиты

убогонькой улочки провинциальной,

как колокол где-то звонит одиноко,

далекий-далекий, печальный-печальный.

 

Напрасно ты слушаешь плачущий ветер -

никто не встревожит твой слух серенадой.

В глазах, еще полных привычного зова,

все больше унынья, все больше надсада;

но девичье сердце в груди изнуренной

все вспыхнуть способно с единого взгляда.

 

В могилу сойдет твое тело,

и ветер умчит твое имя.

Заря из земли этой темной

взойдет над костями твоими.

Взойдут из грудей твоих белых две розы,

из глаз - две гвоздики, рассвета багряней,

а скорбь твоя в небе звездой возгорится,

сияньем сестер затмевая и раня.

 

 

ПОЛЕ

 

У неба пепельный цвет,

а у деревьев - белый,

черные,черные угли -

жнивье сгорело.

Покрыта засохшей кровью

рана заката,

бумага бесцветная гор

скомкана, смята.

Прячется серая пыль

в овраг придорожный,

ручьи помутнели, а заводи

уснули тревожно.

Колокольчики стада

звенят несмело,

водокачка застыла

и онемела.

 

У неба пепельный цвет,

а у деревьев - белый.

 

 

ОСЕННЯЯ ПЕСНЯ

 

Сегодня чувствую в сердце

неясную дрожь созвездий,

но глохнут в душе тумана

моя тропинка и песня.

Свет мои крылья ломает,

и боль печали и знанья

в чистом источнике мысли

полощет воспоминанья.

 

    Все розы сегодня белы,

как горе мое, как возмездье,

а если они не белы,

то снег их выбелил вместе.

Прежде как радуга были.

А снег идет над душою.

Снежинки души - поцелуи

и целые сцены порою;

они во тьме, но сияют

для того, кто несет их с собою.

 

    На розах снежинки растают,

но снег души остается,

и в лапах бегущих лет

он саваном обернется.

 

    Тает ли этот снег,

когда смерть нас с тобой уносит?

Или будет и снег другой

и другие - лучшие - розы?

Узнаем ли мир и покой

согласно ученью Христову?

Или навек невозможно

решенье вопроса такого?

 

    А если любовь - лишь обман?

Кто влагает в нас жизни дыханье,

если только сумерек тень

нам дает настоящее знанье.

Добра - его, может быть, нет,-

и Зла - оно рядом и ранит.

 

    Если надежда погаснет

и начнется непониманье,

то какой же факел на свете

осветит земные блужданья?

 

    Если вымысел - синева,

что станет с невинностью, с чудом?

Что с сердцем, что с сердцем станет,

если стрел у любви не будет?

 

    Если смерть - это только смерть,

что станет с поэтом бездомным

и с вещами, которые спят

оттого, что никто их не вспомнит?

О солнце, солнце надежд!

Воды прозрачность и ясность!

Сердца детей! Новолунье!

Души камней безгласных!

Сегодня чувствую в сердце

неясную дрожь созвездий,

сегодня все розы белы,

как горе мое, как возмездье.

 

 

ДОЖДЬ

 

    Есть в дожде откровенье - потаенная нежность.

И старинная сладость примиренной дремоты,

пробуждается с ним безыскусная песня,

и трепещет душа усыпленной природы.

 

    Это землю лобзают поцелуем лазурным,

первобытное снова оживает поверье.

Сочетаются Небо и Земля, как впервые,

и великая кротость разлита в предвечерье.

 

    Дождь - заря для плодов. Он приносит цветы нам,

овевает священным дуновением моря,

вызывает внезапно бытие на погостах,

а в душе сожаленье о немыслимых зорях,

 

    роковое томленье по загубленной жизни,

неотступную думу: "Все напрасно, все поздно!"

Или призрак тревожный невозможного утра

и страдание плоти, где таится угроза.

 

    В этом сером звучанье пробуждается нежность,

небо нашего сердца просияет глубоко,

но надежды невольно обращаются в скорби,

созерцая погибель этих капель на стеклах.

 

    Эти капли - глаза бесконечности - смотрят

в бесконечность родную, в материнское око.

 

    И за каплею капля на стекле замутненном,

трепеща, остается, как алмазная рана.

Но, поэты воды, эти капли провидят

то, что толпы потоков не узнают в туманах.

 

    О мой дождь молчаливый, без ветров, без ненастья,

дождь спокойный и кроткий, колокольчик убогий,

дождь хороший и мирный, только ты - настоящий,

ты с любовью и скорбью окропляешь дороги!

 

    О мой дождь францисканский, ты хранишь в своих каплях

души светлых ручьев, незаметные росы.

Нисходя на равнины, ты медлительным звоном

открываешь в груди сокровенные розы.

 

    Тишине ты лепечешь первобытную песню

и листве повторяешь золотое преданье,

а пустынное сердце постигает их горько

в безысходной и черной пентаграмме страданья.

 

В сердце те же печали, что в дожде просветленном,

примиренная скорбь о несбыточном часе.

Для меня в небесах возникает созвездье,

но мешает мне сердце созерцать это счастье.

 

    О мой дождь молчаливый, ты любимец растений,

ты на клавишах звучных - утешение в боли,

и душе человека ты даришь тот же отзвук,

ту же мглу, что душе усыпленного поля!

 

 

АЛМАЗ

 

    Острая звезда-алмаз,

глубину пебес пронзая,

вылетела птицей света

из неволи мирозданья.

Из огромного гнезда,

где она томилась пленной,

устремляется, не зная,

что прикована к вселенной.

 

    Охотники неземные

охотятся на планеты -

на лебедей серебристых

в водах молчанья и света.

 

    Вслух малыши-топольки

читают букварь, а ветхий

тополь-учитель качает

в лад им иссохшею веткой.

Теперь на горе далекой,

наверно, играют в кости

покойники: им так скучно

весь век лежать на погосте!

 

    Лягушка, пой свою песню!

Сверчок, вылезай из щели!

Пусть в тишине зазвучат

тонкие ваши свирели!

 

    Я возвращаюсь домой.

Во мне трепещут со стоном

голубки - мои тревоги.

А на краю небосклона

спускается день-бадья

в колодезь ночей бездонный!

 

 

СОЛНЦЕ СЕЛО

 

Солнце село. Как статуи,

задумчивы деревья.

Хлеб скошен.

Тока опустели.

Они печальны безмерно.

 

Облаял пес деревенский

все вечернее небо.

Оно - как пред поцелуем,

и яблоком в нем - Венера.

 

Москиты - росы пегасы -

летают. Стихли ветры.

Гигантская Пенелопа

ткет ясную ночь из света.

 

"Спите! Ведь волки близко", -

ягнятам овечка блеет.

"Подружки, неужто осень?" -

цветок поверить не смеет.

 

Вот-вот пастухи со стадами

придут из далеких ущелий,

и дети будут резвиться

у двери старой таверны,

и наизусть будут петься

заученные домами

любовные куплеты.

 

 

ЕСТЬ ДУШИ, ГДЕ СКРЫТЫ...

 

Есть души, где скрыты

увядшие зори,

и синие звезды,

и времени листья;

есть души, где прячутся

древние тени,

гул прошлых страданий

и сновидений.

 

Есть души другие:

в них призраки страсти

живут. И червивы

плоды. И в ненастье

там слышится эхо

сожженного крика,

который пролился,

как темные струи,

не помня о стонах

и поцелуях.

 

Души моей зрелость

давно уже знает,

что смутная тайна

мой дух разрушает.

И юности камни,

изъедены снами,

на дно размышления

падают сами.

"Далек ты от бога", -

твердит каждый камень.

 

 

ДЕРЕВЬЯ

 

Деревья,

на землю из сини небес

пали вы стрелами грозными.

Кем же были пославшие вас исполины?

Может быть, звездами?

 

Ваша музыка - музыка птичьей души,

божьего взора

и страсти горней.

Деревья,

сердце мое в земле

узнают ли ваши суровые корни?

 

 

ВЕСЕННЯЯ ПЕСНЯ

 

I

 

    Выходят веселые дети

из шумной школы,

вплетают в апрельский ветер

свой смех веселый.

Какою свежестью дышит

покой душистый!

Улица дремлет и слышит

смех серебристый.

 

 

II

 

    Иду по садам вечерним,

в цветы одетым,

а грусть я свою, наверно,

оставил где-то.

На кладбище, над черепами

забывших время,

трепещет земля цветами,

взросло их семя.

И кипарисы, покрыты

пыльцою нежной,

вперили пустые орбиты

в простор безбрежный,

качая своей утомленной

главой зеленой.

 

    Апрель, ты несешь нам звезды,

вешние воды,

зажги золотые гнезда

в глазах природы!

 

 

МАЛАЯ ПЕСНЯ

 

У соловья на крылах

влага вечерних рос,

капельки пьют луну,

свет ее сонных грез.

 

Мрамор фонтана впитал

тысячи мокрых звезд

и поцелуи струй.

 

Девушки в скверах "прощай"

вслед мне, потупя взгляд,

шепчут. "Прощай" мне вслед

колокола говорят.

Стоя в обнимку, деревья

в сумраке тают. А я,

плача, слоняюсь по улице,

нелеп, безутешен, пьян

печалью де Бержерака

и Дон-Кихота,

избавитель, спешу на зов

бесконечного-невозможного,

маятника часов.

Ирисы вянут, едва

коснется их голос мой,

обрызганный кровью заката.

У песни моей смешной

пыльный наряд паяца.

Куда ты исчезла вдруг,

любовь? Ты в гнезде паучьем.

И солнце, точно паук,

лапами золотыми

тащит меня во тьму.

Ни в чем не знать мне удачи:

я сам как Амур-мальчуган,

и слезы мои что стрелы,

а сердце - тугой колчан.

 

Мне ничего не надо,

лишь боль с собой унесу,

как мальчик из сказки забытой,

покинутый в темном лесу.

 

 

 

ЦИКАДА

 

Цикада!

Счастье хмельной

от света

умереть на постели земной.

 

Ты проведала от полей

тайну жизни, завязку ее и развязку.

И старая фея,

та, что слыхала рожденье корней,

схоронила в тебе свою сказку.

 

Цикада!

Это счастье и есть -

захлебнуться в лазурной крови

небес.

Свет - это бог. Не затем ли

проделана солнцем дыра,

чтоб мог он спускаться на землю?

 

Цикада!

Это счастье и есть -

в агонии чувствовать весь

гнет небес.

Перед вратами смерти

с понуренной головою,

под спущенным стягом ветра

идет все живое.

 

Таинственный говор мыслей.

Ни звука...

В печали

идут облаченные в траур

молчанья.

 

Ты же, пролитый звон, цикада,

ты, родник зачарованный лета,

умираешь, чтоб причаститься

небесному звуку и свету.

 

Цикада!

Счастливая ты,

ибо тебя облачил

сам дух святой, иже свет,

в свои лучи.

 

Цикада!

Звездой певучей

ты сверкала над снами луга,

темных сверчков и лягушек

соперница и подруга.

И солнце, что сладостно ранит,

налившись полуденной силой,

из вихря лучей гробницу

над прахом твоим водрузило

и сейчас твою душу уносит,

чтоб обратить ее в свет.

Стань, мое сердце, цикадой,

чтобы истек я песней,

раненный над полями

светом небесной бездны.

И та, чей женственный образ

был предугадан мной,

пусть собственными руками

прольет его в прах земной.

 

И розовым сладким илом

пусть кровь моя в поле станет,

чтобы свои мотыги

вонзали в нее крестьяне.

 

Цикада!

Это счастье и есть -

умереть от невидимых стрел

лазурных небес.

 

 

ГРУСТНАЯ БАЛЛАДА

 

Маленькая поэма

 

Бедная бабочка сердце мое,

милые дети с лужайки зеленой.

Время-паук ее держит в плену,

крыльев пыльца - горький опыт плененной.

 

Пел я, бывало, ребенком, как ты,

милые дети с лужайки зеленой.

Голос мой, ястреб с когтями котенка,

в небо взмывал, в его синее лоно.

Клича вербену, вербену зовя,

как-то бродил в картахенском саду я,

и потерял я колечко судьбы,

речку из песни минуя.

 

Стать кавалером и мне довелось.

Майский был вечер, прохладный и лунный.

Мне показалась загадкой она,

синей звездой на груди моей юной.

Вербного был воскресенья канун,

сердце скакало в звездные дали.

Но вместо роз и махровых гвоздик

ирисы руки ее обрывали.

Сердцем я был беспокоен всегда,

милые дети с лужайки зеленой.

Ту, что в романсе встретилась мне,

ждал я, в мечты погруженный.

Ту, что нарвет майских роз и гвоздик,

ждал я, - как пелось в романсе.

Но почему только дети одни

видят ее на Пегасе?

Та ли она, кого мы в хороводах

с грустью звездой называем,

молим, чтоб вышла потанцевать

в луг, принаряженный маем?

 

Мне вспоминается детства апрель,

милые дети с лужайки зеленой.

В старом романсе однажды ее

я повстречал, изумленный.

 

И по ночам стал печалиться ей,

недостижимой, немилый.

Слыша мои излиянья, луна

губы в усмешке кривила.

Кто она - та, что гвоздики сорвет

с нежными розами мая?

Бедная девочка, замуж ее

выдала мачеха злая.

Где-то на кладбише в тихой земле

спят вместе с ней ее беды...

Я же, в любви безответной своей,

сердца исчез не изведав,

с посохом солнца хочу одолеть

недостижимость небесного склона.

 

Мраком меня укрывает печаль,

милые дети с лужайки зеленой.

Ныне далекие те времена

с нежностью я вспоминаю.

Кто она та, что гвоздики сорвет

с нежными розами мая?

 

 

ЕСЛИ Б МОГ ПО ЛУНЕ ГАДАТЬ Я

 

Я твое повторяю имя

по ночам во тьме молчаливой,

когда собираются звезды

к лунному водопою

и смутные листья дремлют,

свесившись над тропою.

И кажусь я себе в эту пору

пустотою из звуков и боли,

обезумевшими часами,

что о прошлом поют поневоле.

 

Я твое повторяю имя

этой ночью во тьме молчаливой,

и звучит оно так отдаленно,

как еще никогда не звучало.

Это имя дальше, чем звезды,

и печальней, чем дождь усталый.

 

Полюблю ли тебя я снова,

как любить я умел когда-то?

Разве сердце мое виновато?

И какою любовь моя станет,

когда белый туман растает?

Будет тихой и светлой?

Не знаю.

Если б мог по луне гадать я,

как ромашку, ее обрывая!

 

 

НОВЫЕ ПЕСНИ

 

Шепчет вечер: "Я жажду тени!"

Молвит месяц: "Звезд ярких жажду!"

Жаждет губ хрустальный родник,

и вздыхает ветер протяжно.

 

Жажду благоуханий и смеха,

песен я жажду новых

без лун, и без ирисов бледных,

и без мертвых любовей.

 

Песни утренней, потрясающей

грядущего заводи тихие.

И надеждою наполняющей

рябь речную и мертвую тину.

 

Песни солнечной и спокойной,

исполненной мысли заветной,

с непорочностью грусти тревожной

и девственных сновидений.

 

Жажду песни без плоти лирической,

тишину наполняющей смехом

(стаю слепых голубок,

в тайну пущенных смело).

 

Песни, в душу вещей входящей,

в душу ветра летящей, как серна,

и, наконец, отдыхающей

в радости вечного сердца.

 

 

СОН

 

Над прохладным ручьем сердце мое отдыхало.

 

  (Ты заткни воду тенью,

  паук забвенья!)

 

Сердцу вода родника песню свою сказала.

 

  (Ты заткни воду тенью,

  паук забвенья!)

 

Бессонное сердце свою любовь рассказало.

 

  (Паук безмолвья,

  тайной рассказ наполни.)

 

И хмуро вода родника рассказу внимала.

 

  (Паук безмолвья,

  тайной рассказ наполни.)

 

Опрокинувшись, сердце в свежий родник упало.

 

  (Руки, что белеют далеко,

  удержите воду потока!)

 

С веселой песней вода мое сердце умчала.

 

  (Руки, что белеют далеко,

все уплыло с водой потока!)

 

 

ВОПРОСЫ

 

Сидят на лужайке кузнечики чинно.

- Что скажешь ты, Марк Аврелий,

об этих философах с тихой равнины?

Мысли твои не созрели!

 

Река по равнине узоры чертит.

- Скажи мне, Сократ, что смог

увидеть ты в водах, несущихся к смерти?

Твой символ веры убог!

 

Осыпались розы и в грязь упали.

- Скажи мне, святой Хуан,

о чем лепестки их тебе шептали?

В сердце твоем - туман!

 

 

МАДРИГАЛ

 

Мой поцелуй был гранатом,

отверстым и темным,

твой рот был бумажной

розой.

 

   А дальше - снежное поле.

 

Мои руки были железом

на двух наковальнях.

Тело твое - колокольным

закатом.

 

   А дальше - снежное поле.

 

На черепе лунно,

дырявом и синем,

мои "люблю" превратились

в соленые сталактиты.

 

   А дальше - снежное поле.

 

Заплесневели мечты

беспечного детства,

и просверлила луну

моя крученая боль.

 

   А дальше - снежное поле.

 

Теперь, дрессировщик строгий,

я укрощать научился

и мечты свои и любовь

(этих лошадок слепых).

 

   А дальше - снежное поле.

 

 

КОЛОКОЛ

 

Колокол чистозвонный

в ритме креста и распятья

одевает раннее утро

париком из туманов белых

и струями тихого плача.

А старый мой друг тополь,

перепутанный соловьями,

давно считает мгновенья,

чтоб в траву

опустить ветки

прежде еще, чем осень

его золотить станет.

Но глаз моих

две опоры

ему не дают гнуться.

Старый тополь, помедли!

Не чувствуешь, как древесина

любви моей расщепилась?

Прострись на зеленом луге,

когда душа моя треснет,

которую вихрь поцелуев

и слов

изнемочь заставил

и разодрал в клочья.

 

 

ПЕРЕПУТЬЕ

 

Как больно, что не найду

свой стих в неведомых далях

страсти, и, на беду,

мой мозг чернилами залит!

 

Как жалко, что не храню

рубашки счастливца: кожи

дубленой, что на броню,

отлитую солнцем, похожа.

 

(Перед моими глазами

буквы порхают роями.)

 

О, худшая из болей -

поэзии боль вековая,

болотная боль, и в ней

не льется вода живая!

 

Как больно, когда из ключа

песен хочешь напиться!

О, боль слепого ручья

и мельницы без пшеницы!

 

Как больно, не испытав

боли, пройти в покое

средь пожелтелых трав

затерянною тропою!

 

Но горше всего одна

боль веселья и грезы -

острозубая борона,

рыхлящая почву под слезы!

 

(Луна проплывает вдоль

горы бумаг средь тумана.)

О, истины вечная боль!

О, вечная боль обмана!

 

 

ПРЕРВАННЫЙ КОНЦЕРТ

 

Гармония ночи глубокой

разрушена грубо

луной ледяной и сонной,

взошедшей угрюмо.

 

О жабах - ночей муэдзинах -

ни слуху ни духу.

Ручей, в камыши облаченный,

ворчит что-то глухо.

 

В таверне молчат музыканты.

Не слышно ни звука.

Играет звезда под сурдинку

над зеленью луга.

 

Уселся рассерженный ветер

горе на уступы,

и Пифагор, здешний тополь,

столетнюю руку

занес над виновной луною,

чтоб дать оплеуху.

 

 

ЛУНА И СМЕРТЬ

 

Зубы кости слоновой

у луны ущербленной.

О, канун умиранья!

Ни былинки зеленой,

опустелые гнезда,

пересохшие русла...

Умирать под луною

так старо и так грустно!

 

Донья Смерть ковыляет

мимо ивы плакучей

с вереницей иллюзий -

престарелых попутчиц.

И как злая колдунья

из предания злого,

продает она краски -

восковую с лиловой.

 

А луна этой ночью,

как на горе, ослепла -

и купила у Смерти

краску бури и пепла.

И поставил я в сердце

с невеселою шуткой

балаган без актеров

на ярмарке жуткой.

 

 

МАДРИГАЛ

 

Твои глаза я увидел

в детстве далеком и милом.

Прикасались ко мне твои руки.

Ты мне поцелуй подарила.

 

(Все тот же ритм часы отбивают,

все те же звезды в небе сияют.)

 

И сердце мое раскрылось,

словно цветок под лучами,

и лепестки дышали

нежностью и мечтами.

 

(Все тот же ритм часы отбивают,

все те же звезды в небе сияют.)

 

А после я горько плакал,

как принц из сказки забытой,

когда во время турнира

ушла от него Эстрельита.

 

(Все тот же ритм часы отбивают,

все те же звезды в небе сияют.)

 

И вот мы теперь в разлуке.

Вдали от тебя тоскуя,

не вижу я рук твоих нежных

и глаз твоих прелесть живую,

и только на лбу остался

мотылек твоего поцелуя.

 

(Все тот же ритм часы отбивают,

все те же звезды в небе сияют.)